Элиа Сулейман: в поисках рая

07-07-2020 23:20 | Maria.Trunova | Рубрика: Рецензии
Текст: Ангелина Сахарук

28 июля свой 60-летний юбилей отмечает один из самых титулованных палестинских режиссёров современности Элиа Сулейман. Его международное признание началось с фильма «Хроника исчезновения», который в 1996-м году получил приз за лучший дебют на киносмотре в Венеции. Затем были «Божественное вмешательство» (2002), «Остановившееся время» (2009) и альманах «Гавана, я люблю тебя» (2012), с переменным успехом участвующие в основной и параллельных программах Каннского кинофестиваля. Последняя картина Сулеймана — трагикомическая лента с поэтичным названием «Должно быть, это рай» — стала для режиссёра наиболее успешной работой за почти 30-летнюю карьеру. Вернувшись с ней в 2019-м году на набережную Круазет в четвёртый раз, уроженец израильского Назарета, гордо именующий себя палестинцем, стал лауреатом сразу двух номинаций: специального приза жюри и награды ФИПРЕССИ.

Элиа Сулейман: в поисках рая

В этой забавной киноистории, почти немая манера исполнения которой явно отсылает к работам Жака Тати и Бастера Китона (за что Сулеймана и любят, и ненавидят), режиссёр играет самого себя — национального кинематографиста, отправляющегося в путешествие на Запад в поисках средств для финансирования своего нового фильма. Двигаясь в хаотичном потоке жизни, он безмолвно наблюдает за абсурдным поведением людей и сюрреалистическими порядками стран первого мира, демонстрируя по отношению к ним если не открытое пренебрежение, то как минимум лёгкое интеллигентное удивление. Что же всё-таки заставило колыбель европейского кинематографа оказаться очарованной восточной лентой, иронично критикующей современную западную культуру?

Если возвращаться к истокам противостояния Востока и Запада, то нельзя не упомянуть о том, что один из ключевых вопросов этой непростой темы исторически был связан с попытками установить баланс между поиском национальной идентичности восточных народов и довольно аморфной концепцией, известной как «космополитизм», выражающейся в стремлении к приверженности мировой культуре и глобализации. Интересно, что эту бинарную оппозицию оформил в законченную академическую модель Эдвард Саид — американский интеллектуал и критик палестинского происхождения. В своём труде 1978-го года «Ориентализм» он подробно изложил суть западного подхода к пониманию и интерпретации Востока. Согласно Саиду, ориентализм как идеологическая парадигма представляет собой симулякр (то есть искусственную «копию» культурного артефакта, не имеющую реального прототипа) Востока, созданный на Западе и для нужд Запада. Предвзятое отношение к Востоку и его традициям, по мнению исследователя, служит одной цели — формированию европейской идентичности, строящейся на противопоставлении своих чужим. Не зря в качестве эпиграфа своей работы он выбрал фразу из «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта» Карла Маркса: «Они не могут представлять себя, их должны представлять другие».

«Должно быть, это рай» Сулеймана очевидно наследует представлениям Саида, однако делает это при помощи зеркального отражения первоначальных установок концепции. В фильме гегемония на формирование зрительского отношения к «East» и «Orient» принадлежит режиссёру, выступающему протагонистом: поскольку нарратив строится от первого лица, мы видим как восточный, так и западный мир глазами палестинского интеллектуала. Ирония ленты — главный приём, к которому прибегает Сулейман в своей комедии положений, — в глобальном смысле заключается в том, что этот восточный взгляд на европейские ценности оказывается так же искусственен и предвзят, как и ориенталистская репрезентация Востока Западом. По итогу основным симулякром в картине становится не восточная, а европейская культура.

Путешествуя по западному миру в поисках продюсеров для своего нового кинопроизведения (ещё одна забавная деталь сюжета, учитывая, что «Должно быть, это рай» создавался при материальной поддержке Франции, Германии, Канады, Турции и Катара), герой Сулеймана на протяжении чуть более полутора часов в статичных медленных сценах с недоумением наблюдает за тем, как мир постепенно сходит с ума, намеренно апеллируя к культурным стереотипам о той или иной стране. В безлюдном Париже, улицы которого перекрыты в честь Дня взятия Бастилии, режиссёр становится свидетелем того, как бригада скорой помощи, соблюдая все нормы приличия, предлагает недоумевающему бездомному пьянице обед из трёх блюд с возможностью выбрать десерт и напиток. В шумном Нью-Йорке режиссёр встречает таксиста, который, узнав о его происхождении, не берёт за поездку денег, а несколькими сценами позже наблюдает за тем, как в супермаркете взрослые свободно покупают автоматическое оружие, увешивая своих маленьких детей винтовками.


Заигрывая с клишированными представлениями о западных странах, Сулейман не забывает и о своей родине, заслуживая ещё большую поддержку у зрителя, свободно считывающего этот лёгкий фарс. Во Франции его герой приходит на встречу с продюсером (который, как и положено всем французам, говорит исключительно по-французски). Пытаясь представить ему идею своей картины, режиссёр сталкивается с типично ориенталистским ответом: «Мы очень уважаем ваш проект, но он какой-то недостаточно палестинский, нет ничего про войны и оккупацию». Американский продюсер (конечно, женщина) ведёт себя примерно также, с насмешкой встречая питчинг ленты о мирном разрешении арабско-израильского конфликта.

Рефреном всего фильма выступает образ полицейского государства, чьи попытки навести порядок столь же смешны, сколько тщетны. Это ещё одна универсальная проблема, относящаяся не только к «западной цивилизации». В начальных и завершающих эпизодах герой Сулеймана находится в родной Палестине, переживающей те же проблемы, что и весь остальной мир: отсутствие фактического разделения властей, полицейский произвол, халатность — смотря в свои бинокли, стражи порядка упускают из вида момент совершения преступления, направляя фокус не в ту сторону. Сатира с одной стороны и универсальность её применения с другой нивелируют предвзятость режиссера, превращая её в риторический приём доведения до абсурда.


Сам Сулейман в интервью для фестивального буклета о фильме сказал, что «Должно быть, это рай», в отличие от всех остальных его работ, «представляет мир так, как если бы он был микрокосмом Палестины». В связи с этим интересно отметить, что именно в палестинских сценах режиссёр, помимо апелляции к противопоставлению Запада Востоку, обращается также к оппозиции светского государства религиозному, семантически намеренно не обозначая точную линию, по которой проходит их разделение. Первые кадры картины представляют собой комическую виньетку о том, как православный епископ при попытке попасть с религиозной процессией в храм выламывает ногой дверь его запасного входа. В последней же сцене герой, объездив к тому времени полмира в поисках рая и вернувшись на родную землю ни с чем, наблюдает за безразличными танцами молодежи в ночном клубе под современную палестинскую попсу. О чём думает в этот момент персонаж режиссёра, давно уже слившийся со своим прототипом, можно только догадываться. Судя по пессимистичному взгляду, хитро выглядывающему из-за полей бежевой шляпы, за время его отсутствия трава в Эдеме успела пожелтеть.
Просмотров: 225 | Комментариев: 0
Уважаемые пользователи нашего сайта! Просим вас соблюдать правила хорошего тона, когда оставляете свои комментарии. Бесполезные и содержащие нецензурную лексику сообщения будут удалены. Пользователи, повторно нарушившие правила, - заблокированы.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.